?

Log in

No account? Create an account

#крымнаш

Змеи это к добру
значит ты её хочешь
даже во сне ей же снится
старый полуразрушенный кинотеатр
где кто-то кого-то настолько любит
что просто блядь дай ей руку
выключи голову архитекторы
гордости строят сразу микрорайонами
А в город вернулись чайки
воздух горчит но это
странная привычка зачем-то общаться с бывшими
проживать счастье в прошедшем времени
видишь в ней только лучшее но говоришь о море
Хочется перечитать Бунина
на задворках несуществующей Феодосии
в этом смысле мы все любовники
жадные до последствий и повторений
это невыносимо на протяжении
весь этот южный берег с его открытками
Вид с балкона как на Ай-Петри
В этом смысле мы все покойники
любят лишь параноики
но ты мне взаправду нравишься
просто в городе поисчезали все дворики
лавочки забегаловки где я не был
точечная застройка памяти
в этом смысле мы все геологи
доисторического счастья

Tags:

С корабля – на пол!
И насквозь, и влево
Это - как укол:
Где ни ткнёшь – там вена.
С корабля – на цыпочки
До заноз в мурашки.
Стали щепки – мышцами,
А суставы – спичками,
ламинат зажевав ключицами.
Стало страшно не от количества
Ран, а числа ошибок
в обжитом пространстве себе в убыток,
где любая вещь может стать петлёю.
Ведь диктуют чувства, а не сульфаты,
Ощущение дна и его полёта,
И теперь мы дальше, чем координаты
Одинокой старости, а из окон
Звёздолёты шуршат из созвездий детства,
Парашюты садятся в сухой достаток,
Где физический рост как последнее место,
Где тебя хоть как-нибудь понимают.
Так в душе осадок от всех одышек,
Тех, что стали привычкой и процедурой,
Забирать не тело, а быть чуть ближе
К бесконечности без мускулатуры.
Ведь для этого ж были все шуры-муры?
Оглянись теперь – вот кровать из досок,
Только кости слиты из корабельной стали,
Парусина лёгких не держит дыма,
Мы составлены из маршрутов мира,
Так чего ты хочешь сильнее дочки?
Чтобы стать счастливее и взрослей
Человек по обычаю строит дом
Между этой мебелю и потом,
Просто жжёт плечо, просто жжёт. И всё.
Смешные нелюбови






Я даю ему не более месяца
Городской сумасшедший бомжара
Его прогонят бродячие псы
Или охранник заведения напротив
Это слишком культурное место
Дай закурить брат извини что мешаю
И мелочь в этих пустых глазах
Что тебя испугали и вдруг исчезло
То за что я так благодарен
Этим деревьям лавочкам классикам
На асфальте тороплению
Вырванных из контекста фраз
Не хочу не смогу как долго
Ты собираешься меня мучать своим присутствием?
Я же говорю что не более месяца
Все эти сокровенные черты лица
Нотки голоса шуточки в переписке
Постепенно превратятся в напускное безразличие
Напряжённую искренность истерички
Просто желающей поскорей всё забыть
Все эти липовые аллеи с чудными лавочками
Сменятся спальными интерьерами
В которых тебя будет знать совершенно другой мужчина
Более основательный
Уж он то точно
Послал бы на хуй того бродягу
И сумеет растянуть на всю вашу долгую оставшуюся жизнь
Все эти хрупкие первые тридцать дней радости
И вообще
эта неуместная жалость к ближнему
Как же мне повезло с ней

*****************

В общем Елена похищена
И увезена в Москву
Сердце её чуть слышно в жилах подземной живой реки
Тень её пляшет за стойкой очередных «Пирогов»
Тут и там на билбордах мерещатся Менелаю украденные черты
Ближнее Подмосквье слагает гимны такой любви
Но поиски затянулись и Менелай успел
Влезть в ипотеку и стать презентабельным москвичём
Годы страданий приучили его в единственный выходной
Посещать с земляками очередной кабак
Если бы боги знали насколько он был в дрова
Но какое им дело до бухающей лимиты?
По законам жанра туда же зашёл Парис
Что он мог сделать?
Он крикнул: Парис - дерись!
Но Парис оказался не настолько пьян и не так уж плох
Но в следующий выходной он приобретёт травмат
Месть есть месть тут уж ничего не поделать
Конечно
рано или поздно он сядет надолго
Даже скорее всего его просто убьют
Сколько в Москве таких пропадает без вести
не суть
Ведь сама Елена
Даже не узнает его тогда

*******************
Реальные подруги ближе чем воображаемые друзья
Расстояние от дома и до работы ровно в одиннадцать смс
Безграничное одиночество и темы для разговоров о
Бесконечные разговоры заговоры сговоры и враньё
Захотелось помолчать сразу за всех
Взять на себя это право недоговаривать обо всем
пребывание в расфокусированном пространстве
и оттого бытие
Что то мне напоминает это чудесное утро
Однажды я уже просыпался с тобой
Хотя на моем месте мог быть и мой лучший друг
А на твоём не обзательно ты
Но пусть в этот раз будешь ты
Я хотя бы не знаю твоего номера телефона
И не смогу узнать о тебе ничего нового
Что мне давно уже хорошо известноRead moreCollapse )
/





Универсам "Магнит" приходит в твой район
и приглашает на достойную работу
благонадёжного и верного кого-то,
кто от обид и гордости заговорён.

Он помнит с детства - никакой беды
в том, что не поскупиться ради цели,
повсюду выставляя красный ценник,
отметину халявы и судьбы.

Но душу его сковывает страх,
тревога неисполненного долга.
Почти бесплатно и не слишком дорого,
универсам "Магнит" уже в твоих дверях,

и улыбается, и просит прикурить,
и разливает в одноразовый стаканчик.
Счастливой мамы бестолковый мальчик
устроился охранником в "Магнит",

а через год по хулиганке сел.
Но он вернётся в этот мир, в знакомой
форме, в десяти шагах от дома.
Соседку радует почти любой отдел.

Настойчвый универсам "Магнит" опять
спешит порадовать разнообразием товара
ценителей российского базара,
а если откровенно - всех подряд.

Но если взять одну из деревень,
в которой он нашёл тебя когда-то,
окошко в мир иной и точка невозврата,
душа его - элизиум теней.

Tags:

Сентиментальное путешествие в город детства
по маршруту автобуса № 3



Остановка "Школа"

Его звали Александр Волков
и ему нужно было поступать в десантуру
и ему нужно было готовиться
мне вообще ничего не было нужно
главное
не отставать
эти первые пять километров
они самые трудные
просто перетерпи
потом будет проще
потом Александр Волков
поступил в десантуру
и я его больше не видел
я с ним словом не обмолвился
кроме как на тренировке
он был на год старше меня
и сильней и выносливей
потому на шестом километре
я уже ненавидел его спину
до того столба и всё
решил я
продержусь до вторника и уволюсь
говорил я себе на первой работе
и проработал на ней пять лет
сегодня выпью и завязал
и пью уже десять лет
но тогда десять лет назад
оставалось продержатся ещё километров пятнадцать
а до того столба было ой как далеко
а его звали Александр Волков
и это едиственное что я знал
и если бы не его ёбаная спина
я бы остановился
и тогда
на пятнадцатом километре
поравнявшись с Александром Волковым
я вдруг понял
что если бы не эта ёбаная спина
через пару месяцев примерившая парашют
я бы до сих пор стоял
возле того столба

Остановка "Фабрика"

человек надеется
и только потом решает
терпеть
решает что не так уж плохо
жизнь внутри развлекательного комплекса "Фабрика"
и устраивается туда работать
и работает там сутки через сутки
иногда она подменяет свою подругу
и спит на кухне иногда
человек решает что можно бросить всё
мужа и четырёхлетнего сына
ради жизни
внутри развлекательного комплекса "Фабрика"
потому что что бы
ни произошло ни случилось
человеку иногда нужно бросать всё
хотя бы сутки через сутки и раздавать номерки
в гарбероде на этой уебанской деревенской дискотеке
а никаком не развлекательном комплексе "Фабрика"
чтобы на двадцатые
сутки через сутки
осознать что нет боли
нет страданий нет ненависти
есть только одно добро
и рассеяный свет в прихожей
родительского дома
откуда она вышла в прошлой жизни
ведь человек всё сможет вытерпеть
главное -
не останавливаться
никогда не останавливаться
вообще никогда не останавливаться



Остановка "Свердлова"

И тогда он встал и пошёл
чтобы немного развеять
беспричинную тоску и бесконечное похмелье
не покидавшие его до окружной
а там до тюрьмы и обратно
знакомый маршрут он проделывал его
то и дело беспокойство
ставшее безразличием
жизненный опыт заменивший жизнь
каждое утро человек становится немного мудрее чем был вчера
он знал это с точностью
по которой горожане могли сверять по нему часы
ровно в восемь пятнадцать он выходил выгуливать своего добермана
ровно в восемь сорок пять выходил на работу
и появлялся у стен учереждения ровно без пять девять
кроме тех дней когда он
яснее обычного чувствовал
беспричинную тоску и бесконечное похмелье
хотя жил один и не пил вовсе
когда ещё лёжа в постели он чувствовал
что не существует то и не спит
и этот сон
не покидает его
где-то на окружной не доходя до тюрьмы
он останавливался и долго смотрел в сторону карьеров
если бы знать что всё так повернётся
говорил он сам себе
если бы знать


Остановка "Советская"

Первый раз трамваи пошли в городе Росле
по маршруту "Советская" - "Юргора"
в одна тысяча девятьсот девяностом году
в моём сне
после того как в том же году
этот сон приснился мне ещё раз
трамваи в городе Росль не ходили вовсе
О какими чудными зверями представлялись мне эти
ни разу не виданные вживую
трамваи
при желании они могли совершать
межгалактические перелёты но по той причине
что границами обитаемого мира
являлись "Советская" и "Юргора"
они выбирали путь только до этих границ
чтобы не тревожить хрупкий детский сон
Я помню как звонко падали в металлическое блюдце советские монетки
брошенные кассиршей в центральном универмаге
сдача за целый стакан мороженного
три шарика в стеклянной таре с аллюминиевой ложкой
летом девяностого года
каждый раз покупая жетоны в метро
я всё жду что сдача зазвенит также
возможно так оно и будет
на одной из станций
которые откроют в следущем году
на новой границе
обитаемого мираRead moreCollapse ).

Дед Максим

Дед Максим

Никогда ещё дед Максим не забирался так далеко на север. В Виннице он провёл каменщиком три сезона, в Луцке был бригадиром, в Тернополе смолил лаги. Однажды в отпуск отправился подзаработать в Чернигов на картоплю, но чтобы так далеко на север – никогда.

Дед Максим помнил дыхание моря с раннего детства. Он знал, что оно бывает разным, от быстрого и злого дыхания загнанного в угол зверя до ровного и еле слышимого дыхания спящего младенца. У этого же моря, казалось, не было дыхания вовсе. Оно не дышало, а вырывало из своих недр размеренное  урчание, подобно двигателю автомобиля.

 Бывало, на строительстве республиканского значения они месяцами жили в палатках. Иной раз приходилось ночевать под открытым небом. Но дед Максим никогда не был в большом городе. Потому по ночам в общежитии он часто не мог уснуть, слушая неослабевающую  жизнь, которая пульсировала прямо под окнами, из-за чего на него ругались его более молодые земляки.

- Эх, Петро, если бы ты знал, как красиво сейчас должно быть под Николаевым!

- Дед, иди ты спать.

Но эти неприятности не доставляли ему столько хлопот, как сама работа. Дед Максим привык работать и по двенадцать часов в сутки, да хоть без еды и перекуров, хотя без перекуров, конечно, работать трудней. Беда в том, что дед Максим привык работать так, как работали двадцать пять лет назад, больше, чем возраст половины его бригады.

 Когда от него требовалось усердие, мужицкая выносливость, ему никогда не было равных. Но здесь и сейчас от него требовалась расторопность и скорость, чего он, семидесятилетний старик, уже не мог себе позволить. Да к тому же этот рондон…

Секрету штукатурения его ещё в подростковом возрасте обучил дядька Назар. Позже уже он сам не единожды, став дядькой Максимом, обучал секретам этого ремесла других рабочих, овладев им почти в совершенстве. Какого же было его удивление, когда он, в первый рабочий день принявшись штукатурить этим проклятым рондоном, обнаружил, что знания его уже никому не нужны.  Привыкнув к песчаным смесям до такой степени, что они перестали разъедать ему руки, он оказался абсолютно беспомощным, как малое дитя, в работе с гипсовой смесью. Вязкая белая слизь никак не поддавалась умелым рукам мастера и стекала по его напряжённому лицу с подбородка, висела на красных ушах как серёжки, лежала на седой голове как панама и разлеталась во все четыре стороны.

- Дед, замешай ты погуще, оно и прилипнет!

- Погодь, Микол, щас у меня всё получится, отвечал он, отчаянно не желая признавать своего поражения. 

Меж тем работали они на сдельщине и деньги делили поровну между всеми, оттого, чем дольше у деда Максима ничего не выходило, тем злее и ожесточённее становились его земляки в отношении к  немощному товарищу. Даже Омельян, самый молодой паренёк, не окончивший ещё и восьмого класса, и тот начинал подтрунивать над ним.

- Дед, а чой то у тебя сапоги на пять размеров больше? , кричал нахал и правда крайне смешно выглядевшему деду, чьи сапоги, как, впрочем, и фуфайка, были ему явно не в размер.

- А шоб по заднице твоей было удобней приложится, шенок, -огрызался старик, злясь на себя самого не меньше остальных.

Но что он мог поделать? После того, как померла его жёнка Клава, всё у него пошло сикось накось. Чувствуя себя  обузой в семье старшего сына, который сам постоянно был на заработках в Европах, он пробовал хоть как-то помочь приторговывая на базаре, но торгашество было противно самому его естеству. Для Европ он уже был слишком стар, а вот к москалям можно и съездить, решил он. Если б знать, что у москалей будет этот проклятый рондон!

 В последнюю ночь деду Максиму приснился дядька Назар. Грозно взлянув на него, тот признёс: «Ты что меня, сучий потрох, на том свете позоришь? Я тебя так что ли учил штукатурить?» Весь в поту дед проснулся оттого, что его сильно тряс обеими руками сосед Петро.

- Ты шо орёшь? Перебудить всех решил, старый, совсем с ума тронулся?

Лёжа на боку так и не уснувший больше дед Максим со слезами на глазах до утра еле слышно шептал:  «Прости меня, дядька Назар».

На утро проверять работу бригады должно было приехать какое-то высокое начальство, потому посоветовавшись, хлопцы решили дать ему выходной:

- Дед, ты отдохни, а то напортачишь чего, а нам получать за тебя. Да и отдохнуть тебе надо, не молодой ведь.

Так  дед Максим оказался впервые один в большом  городе, не понимая, кто он здесь и что он здесь делает.

Достав свой ни разу ещё тут не надёванный праздничный костюм, который когда-то подарила ему Клава на пятидесятилетие совместной жизни, дед Максим решил выйти в люди. Уже на первом перекрёстке у него попросили паспорт.

- С какой целью приехали, где билет?, спрашивал у него плотный молодчик с  безразличными глазами. Заранее предупреждённый о том, как следует себя вести с вертухаями, дед Максим принялся усиленно шарить по карманам.

- Щас, сынок, щас покажу, тока из моих рук, из моих рук , ладно?

Достав аккуратно уложенный в целофановый пакет свёрток, он принялся бережно разворачивать его.

- Во, полюбуйся, это я, хвастливо произнёс старик.

- Это что вообще?, не скрывая своего удивления ёкнул полицейский.  На листе величиной с половину ватмана на него глядел не старый ещё мужик полный сил и самодовольства, а надпись под портретом гласила: «Максим Максимович Коваленко, ударник производства».

- А эт как было, сынок, когда союз распался, у нас же сразу всё растащили, злые времена начались. А я уже лет пять как на доске почёта висел, не мог же я такой красоте пропасть позволить, вот и снял я его, пока не украл жулик какой.

 Опешивший полицейский ещё раз взглянув в глаза старика вернул тому документы и тронулся дальше не сказав ни слова. Терпеливо запаковав свёрток назад  в целлофановый пакет, повеселевший дед пошёл туда, где должно было оказаться море.

 В первый раз оказавшись на берегу этого чужого и холодного моря он нашёл себе радость в том, чтобы кормить голубей невкусным городским хлебом и махать в ответ рукой проезжавшим мимо на катерах туристам. Но и это утомило его  - голуби были сплошь сыты, туристы на одно лицо, а море продолжало оставаться чужим, и он пошёл дальше.

 Увидев какой-то собор с неестественно большим и жёлтым куполом дед было решил зайти и поставить свечку за упокой души дядьки Назара, но оказалось, что вход туда стоит двести российских рублей. Там же на большом плакате он увидал рекламу проклятого рондона и чертыхнувшись, сел в первый попавшийся трамвай.

Выйдя через пару остановок дед Максим пошёл наугад по старым и красивым улицам. Но чем дольше он шёл, тем вернее он понимал, что заблудился. К тому же уже начинало темнеть, а он ещё с самого утра ничего не ел. «Ничего, где наша не пропадала, уж трамвай то я свой запомнил», - успокоил себя он.Увидев сквозь огромное окно  в каком-то сверкавшем здании ужинавших людей, дед Максим зашёл в битком набитое заведение и поинтересовался борща с хлебушком.

- Что, простите? Ответила неестественно улыбающаяся молодка. Дед Максим повторил свою простую просьбу, на что та ответила какую-то тарабарщину с иноземными названиями, из которой он понял лишь то, что борща с хлебушком у них нет. Он хотел поинтересоваться у кого-нибудь, где здесь можно перекусить по-человечески, но видя лишь брезгливое безразличие в лицах, вышел голодным.

 Нужно было уже возвращаться и он остановился на трамвайной остановке. Прождав час, дед Максим так и не дождался трамвая с нужным ему номером. От холодного морского ветра мёрзли руки и ноги и он решил пойти пешком в обратном направлении, туда, где по его представлению было находиться их общежитие. Но стало уже совсем темно, а до общежития он так и не дошёл. Хотелось  согреться и, увидев перед собой здание вокзала, он прошёл вовнутрь. В

В зале ожидания, где старик  присел передохнуть, висела большая в два этажа ещё советская карта из дюраллюминия. Но ни Луцка, ни Тернополя, ни даже Чернигова на ней не было. Среди множества незнакомых названий самым нижним, а, значит, и самым южным, было загадочное «Дно». Ощущение чего-то знакомого, но почти позабытого, как впечатления раннего детства, заставили остановиться взгляд деда Максима на этом слове. « Был ли на этом Дне? Вроде ведь был… или не был…», - силясь вспомнить, почему это название кажется ему знакомым, думал он.

- Предъявите, пожалуйста, билет, опять обратился к нему какой-то молодчик. В этот раз дед Максим решил не распаковывать свёрток и попытаться  объяснить ситуацию, но его даже не стали слушать:

- Либо покупайте билет, либо выходите, здесь нельзя так находиться.

Засомневавшись, как ему поступить, дед Максим решил пройти к кассе и развеять свои сомнения:

- Скажите, а вот Дно, это где?

- Так, на Дно последняя электричка через десять минут, берёте?, протараторила толстая и нервная тётка, которую можно встретить на каждом вокзале каждого города.

- Так мне ж просто узнать…

- Берёте или нет, не задерживайте очередь!

-Да, мужчина, скорее, мы тут все опаздываем, начали поторапливать его за спиной.

Окончательно потерявшись, дед Максим зачем-то купил билет и пошёл на перрон. Обернувшись он увидел на здании вокзала рекламу всё того же ненавистного рондона. Смачно сплюнув и пройдя в вагон он подумал: «А ведь дед Максим ещё ни разу не был на Дне».


Юнга



Юнга



- Это? - спрашивал у Армена Юра, подавая тому длинную жёлтую палку, заляпанную раствором.
- Ты дурак, да? Я говорю, правИло мне дай!, с искренним удивлением в страшных глазах сказал Армен.
- Щас, ответил Юра, справедливо считая, что четыре семестра в университете как-никак помогут ему среди множества незнакомых строительных вещей отыскать загадочное «правИло». Врождённая смекалка, не раз спасавшая его на экзаменах, подсказывала, что «правИлом» должно быть что-то безукоризненное и почти совершенное, поэтому схватив красивое и совершенное, как ему казалось, «нечто», он понёс его Армену.
- Блять, ты в школе учился вообще? На хуя мне перф? Вот смотри, оттолкнув Юру сильным плечом, Армен прошёл в угол комнаты и взял длинную металлического цвета палку. Вот это правИло, понял, да?
- Понял, опустив глаза в пол, промычал Юра....Collapse )

Sep. 24th, 2012

.





Красная юшка
река как кружка
небо мягкое как подушка
небо мягкое как ладонь
в него человек в темноту в окошко
а там его поджидает лодка
небо плотное как верёвка
подсказывает
куда поплыть
движение
и уже возможно
что мы покидаем созвездье рыб

Tags:

Заговор

Никуда не уедешь, не денешься
Потому что горазд инфаркт,
а не чувство нехватки сердечное
выставлять напоказ и врать
всем врачам, что лечился от старости,
всем друзьям, что тебя любили.
Где-то посередине равнины
Навсегда ты со мной останешься.
Жизнь свою, неуютную, как плацкарт,
на контрольном пункте придётся тебе вернуть,
А всё то, что поехал туда искать,
Как способность признать за собой вину,
Ты оставишь городу над рекой.
Его тени лягут в недельный дрейф,
А тебя понесёт за ворота бумажный конь,
Разгоняя тьму из простых людей.
В переходах, выходах. как сквозь лес,
Яркой гривой диктуя путь,
Он подскажет тебе, что здесь
Нет возможности повернуть.
До того как со мной останешься,
навсегда , я услышу честное: -
повезло,
что ни пригород – там радостно,
гармонисты пьяные,
всюду чёрные папопрятались,
и тепло, светло.
Псы бесчестья там не тревожат ум,
Но приходит чеширский кот
По ночам и мурлычет неладное, где живут,
И не знают, что жизнь пройдёт.
Я услышу честное не без паники,
Это место, остров, отрезок памяти,
Никуда не вернулся и не уезжал.
Я останусь с тобой, точно здание,
Из которого
нет возможности
убежать.

Tags:

Смоляне освистали организацию представления конного похода Москва – Париж на стадионе «Спартак»

Несмотря на то, что шоу было интересным и необычным для нашего города, добрая половина зрителей покинула его в самом начале. Дело в том, что сцена была повернута к левой (западной) трибуне стадиона, вход на которую, как оказалось, был исключительно по пригласительным билетам, о существовании которых и возможности их где-либо получить, не было сообщено. Возможности оценить выступления наездников у тех, кто не попал на «VIP-трибуну» тоже не было – все выступавшие находились к основной массе зрителей спиной.
В результате, поняв это, основная масса смолян, которые пришли на представление, освистали его и с криками «Позор!» покинули стадион.
Комсомольсая правда- смоленск, http://smol.kp.ru/online/news/1226035/
Впрочем, кричали не только "Позор!")